ДОХОДЫ ОТ ИМЕНИЙ: ДЕНЕЖНАЯ РЕНТА С КРЕСТЬЯН

Перейдем теперь к рассмотрению тех элементов денежного дохода Рижской иезуитской коллегии, которые проистекали так или иначе из мызно-барщинного хозяйства (табл. 1, группы «А» и «Б»).

Отметим, прежде всего, весьма скромную роль денежных пла¬тежей «подданных» — крепостных имений. Они составляли всего 5,0% общего денежного дохода иезуиточв. Это не должно нас удивлять: современник иезуитов лифляндский помещик Г. Тизен- хаузен в конце XVI в. получал от крестьян деньгами также по сути дела ничтожные суммы.

Деньги от «подданных» Рижской коллегии поступали по самым разнообразным поводам. Чаще всего это был «вакковый» или «пагастовый» сбор: «census annuus ex judiciis seu vacken», «ex pagast» и т. п. В благополучные времена (90-е годы XVI в.) этот сбор достигал 150 злотых, ежегодно. В периоды стихийных бедствий и военных опустошений (как, например, в самом начале XVII в.) этот сбор фактически прекращался: крестьяне почти ничего не платили. Так возникала «задолженность» крепостных, которую при первой возможности (если, конечно, крестьяне оставались в живых и на месте) коллегия стремилась взыскать с «должников». Отсюда частые записи о «возвращенных долгах» (debita restituta).

Источником крестьянской задолженности могла быть и господская ссуда, выданная в прежние годы. Например, в 1596 г. возвращение ссуд было отмечено дважды: в апреле поступило 15 злотых (credita a rusticis reddita), а в июле — еще 20 злотых (mutuata pec.unia et reddita) . Ссуды, как, вероятно, и другие задолженности, записывались за крепостными в «вакковую книгу», упоминаемую в том же 1595 г., но до нас, к сожалению, не дошедшую.

Третья разновидность денежных взносов крестьян — это коммутация натуральных повинностей, чаще всего продуктовых: за «пагастовый хлеб» (pro frumentu censuali), «за овец» (pro ov ibus), «за шерсть» (pro lana), «за рыбу» (pro piscibus) и т. п. Но нередко деньгами заменялась и барщина, отсюда платежи «за годовую работу, положенную имению» (pro labore annuo praedio praestando). Коммутация (перевод на деньги) продуктов и барщины практиковалась в иезуитских имениях достаточно интенсивно, к примеру, в 1610—1620 гг., однако и в этот период сумма названных платежей не достигала и сотни злотых за год.

Из прочих денежных взносов крестьян отметим редко встречающиеся платежи за «чиншевую землю» (censum), «за пользование участком» (pro usu agri) и т. п. В таких случаях речь идет либо о специальных держаниях (например, старосты или мельника), либо об участках малоземельных людей (inquilini), обложенных только денежной рентой. Последняя была характерна для собственно городских владений коллегии, представленных в основном «огородами» (hortus). Но она встречалась и в сельских имениях. Например, из Лиелъюмправы поступили в 1620 г. «чинш с 1 гака» (10 злотых) и в 1621 г. «чинш с гака земли» (22 злотых). Речь идет, конечно, о специальном держании, хотя статус держателя неизвестен, предполагать, что это крестьяне — необязательно. Определенно крестьяне платили деньги с так называемых «пустошей». Например, в конце 1617г. поступило 8 злотых «ех desertis agris a Lobensibus». «Loben- ses» — это жители окраинного пагаста в той же Лиелъюмправе, обрабатывавшие небольшие поля» из пустовавших в данный момент крестьянских земель. Более состоятельные, уцелевшие от разорения крепостные, которые «принимали» эти участки, держали их сверх основных (тяглых) наделов и рассчитывались за них особо — не барщиной, а деньгами.

Наконец, в числе денежных взносов иезуитских крестьян встречаем платеж «за порубку дров» или «за проданные дрова». Взимали его лишь в Лиелъюмправе (как уже отмечалось, богатой лесами): по 3 гроша за каждую сажень дров. Этот платеж мог доходить до 27 злотых за год, что соответствует 270 саженям дров. Это — не обычная коммутация, т. е. замена деньгами дровяных поставок, положенных по «вакенбуху» , но нечто вроде баналитета: крестьяне платили коллегии за разрешение на заготовку дров, предназначавшихся скорее всего для продажи на рижском рынке.

Сказанное выше не вносит чего-либо нового в картину крестьянских повинностей на рубеже XVI и XVII вв., как она представляется по другим источникам (например, по описаниям государственного хозяйства в лифляндских староствах 80—90-х го¬дов) и имеющейся литературе. Как и повсюду, роль денежных платежей в ренте была ничтожной, даже в условиях коммутации части натуральных повинностей. На скромную роль крестьянских продуктов в формировании дохода иезуитов указывает то обстоятельство, что нормы крестьянских «данин» зерном и прочими натуралиями были обычными, традиционными для лифляндских имений.

Что представляется поучительным, — это динамика денежных поступлений от крестьян, о которой можно судить — благодаря специфике иезуитской отчетности — точно и, главное, за длительные промежутки времени. Приняв уровень 1595—1600 гг. за 100, получим индексы среднегодового дохода от «денежной ренты» с крестьян: в 1600—1606 гг. — 19, в 1607—1615 гг. — 129, в 1616—1621 гг. —.106. Столь резких скачков не встречалось ни по одной из других доходных статей, не считая, быть может, хлебных поставок крестьян, о которых у нас нет никаких дан¬ных. В свете этого факта делается понятным настойчивое стремление всех феодалов Лифляндии (как помещиков, так и старост казенных имений) расширять мызную пашню. Господское производство, сбор с мызных полей, рассматривалось, по-видимому, как наиболее надежное средство обеспечить непрерывность феодального дохода, особенно в неустойчивой обстановке этого бурного исторического периода.